Критика

Образы и мотивы природы в поэзии Татьяны Черновой

1450 {num}

Удмуртская поэзия пронизана многогранным ощущением природы. Удмурты, как и некоторые другие «миноритарные» народы России, в силу множества внешних и внутренних факторов, вплоть до ХХ столетия (быть может, даже до ХХI?) счастливо сохранили самобытность общения с природой, окружающей средой: «веками удмуртский мир был столь органически связан со своим природным окружением, что не только не противопоставлял себя ему, но даже не осознавал его как нечто отличное от себя. Антитезы «природа – человек» не существовало, они были едины и неделимы» [Владыкин, 2004: 11]. Одним из наиболее интересных удмуртских поэтов, обращающихся к источникам природного мира, природно-пейзажному коду является Татьяна Чернова.

Следует заметить, что женская лирика в 1970-1980-е годы становится заметным художественным явлением удмуртской литературы. В поэтических женских мирах природно-пейзажный код актуализируется повсеместно, многогранная природа оказывается созвучной чувствам, эмоциям, настроениям лирических героинь, «соответствует» их непредсказуемости, таинственности, сентиментальности. Татьяна Чернова – поэт, журналист – заявила о себе в конце семидесятых, когда национальная словесность постепенно освобождалась от соцреалистических обязательств. «Металлической плите соцреализма» [1, с. 180] сопротивлялись молодые художники слова, предпочитавшие иные, более личностные, интонации творческого самовыражения. Герой-субъект в зеркале удмуртского поэтического искусства 1970-х – 1980-х всё более обретал человеческие черты. Идеалы и утопии советской «характерологии» отменялись экзистенциальной правдой – неудобной, болезненной, «разочаровательной». Женское лирическое слово в системе удмуртской литературы изначально сложно сживалось с сюжетами сверху (стоит вспомнить о жизнетворчестве Ашальчи Оки). Естественная необходимость говорить от себя, от сердца, души (обычно – страдающих, раненых, обожженных болью расставания) была и есть метафизической основой удмуртской женской лирики. Стихи Т. Черновой в целом имеют много общего с тематико-проблемным, мотивно-образным, сенсуальным контекстом поэзии Л. Кутяновой, А. Кузнецовой, Г. Романовой, Л. Хрулевой, З. Трухиной и др. И в то же время Т. Чернова со своей романтической отвлеченностью, увлекательным «своемирием», легким нравом, невключенностью в социальные интересы несколько контрастирует с преобладающим в удмуртской поэзии пессимистическим восприятием жизни и любви. Разумеется, описанные факты творческого мирочувствования Черновой проявляются постепенно. Книги «Тыныд тодмотэм кырӟанэ» («Тебе незнакомая песня моя», 1980) и «Та шундыё дуннеямы» («В этом солнечном мире нашем, 1986), попадающие в орбиту исследования, представляют читателю «раннюю» Татьяну Чернову. Среди светло-оптимистических текстов встречаются и стихи с явным драматическим звучанием, впрочем, как правило, заретушированным верой в будущее, надеждой на его благорасположенность к лирической героине. 

Первый сборник «Тыныд тодмотэм кырӟанэ» [3] кажется довольно эклектичным, это книга поиска своей темы, героя. «Угасающие» соцреалистические сюжеты соседствуют с любовными переживаниями, мир реальный «разбавляется» воображаемыми хронотопами. Мужское «Ты» вызывает полярные чувства: от любви до ненависти у Т. Черновой один шаг. В рассматриваемом издании почти нет обязательных для удмуртских писателей сезонных пейзажей. Природа в поэтическом преломлении «ранних» представлена сквозными, «точечно-импрессионистическими» образами, редко реализующими пейзажно-изобразительные потенции текста. Т. Чернову сложно назвать визуальным поэтом в том смысле, что многие ее «зрительные тропы», образуя цепочки, остаются обобщенными, поэтически неразвернутыми, не работающими в полной мере на полифонию читательского восприятия. 

Один из аспектов раскрытия природно-пейзажного кода в сборнике «Тыныд тодмотэм кырӟанэ» – мотив доброго, родственного взаимодействия человека и природы. Стихотворение «Музъем – адямиос киын» («Земля – в руках людей») [Там же, с. 7] первенство отдает людям, человеческим рукам, которые обнимают, ласкают Землю – как матери детей, как девушки цветы, как юноши своих возлюбленных. Отвечая на эту нежность, заботу, цветут сады, зреет-желтеет в полях зерно, поют птицы. В тексте «Асьмеос кужмоесь» («Мы сильные») [Там же, с. 11] люди признаются сильными, потому что они – часть природного космоса. Они закалены стихией: битые градом, ливнем, согретые солнцем. В этом их сила. В ранних стихах Т. Черновой нередко используется личное местоимение асьмеос «мы сами». Лирический субъект говорит от лица человеческого рода, выражая благодарное отношение к природе, родному краю, красоте окружающего мира. В произведении «Вай уломы…» («Давай будем жить…») [Там же, с. 12] героиня апеллирует к вечному началу природы, ее постоянной красоте, которые недосягаемы для простого смертного. Только в любви можно выйти за пределы, границы земного – кружить среди снежных звезд, светить, подобно солнцу, летать, как ветер. Между строк чувствуется авторское сожаление о том, что люди на Земле – всего лишь гости. 

Природа воспринимается лирическим сознанием как художник, волшебник. Эту сентенцию развивает стихотворение «Ӵук суред» («Утренняя картина») [Там же, с. 16]. Невзирая на изобразительное заглавие, изначальные предпосылки для пейзажной визуализации, поэт не решается на развертывание заявленного, на живописную передачу рассветного преображения мира. Две робких строфы не выражают всю палитру красок пробуждающейся природы. Называя природу художником, авторское сознание в данном случае предпочитает созерцать, поэтически «дозировать» увиденное-представляемое. 

Природно-пейзажный пласт особенно востребован в любовной лирике Т. Черновой. В ряде стихотворений автор рисует портрет любимого, прибегая к мозаике натуралистических образов. В тексте «Та музъем вылын» («На этой земле») лирическая героиня воображает внешность будущего спутника жизни: «Дуннеысь со самой чеберез: / Тöл кадь сэзь но сёр кадь веськырес. / Синъёсыз сутэр я ин кадесь, / Йырсиез чиль сьöд я мертчанлэсь…» [Там же, с. 27] – «Он самый красивый на свете: / Как ветер бодрый и, как куница, стройный. / Его глаза, как смородина или как небо, / Его волосы черные-черные или льняные…». Моделируемый мужской образ частично сконструирован из сравнений, характерных для устно-поэтического словаря удмуртской традиционной культуры. Тöл «ветер» – регулярный компонент внутреннего и внешнего портрета мужчины, подчеркивающий стихийность, порывистость, загадочность и даже нежность любимого. «Мужчина-ветер» – в сердце, мыслях, воображении женского «Я». Ему посвящаются стихи. Одно из посвящений – текст с портретными сравнениями «Тöл кадь муртлы» («Мужчине-ветру»): «Тон, тöлпери сямен, / Вöзтüм ортчылüськод, / Тöлӟись пилем кадь синъёстэ / Адзылüсько… / Шоканъёсы курыт ӵынэн кадь / Пытсасько… / Уд кут тöлэз, / Уд дум тöлэз… / Яратüсько / Лобӟись синкашъёстэ, / Яратüсько / Пилем тус синъёстэ…» [Там же, с. 29-30] – «Ты, подобно смерчу, / Рядом со мной проносишься. / Словно рассеявшееся облако, глаза твои / Вижу… / Мое дыхание как будто горьким дымом / Закрывается… / Не поймаешь ветер, / Не привяжешь ветер… / Люблю / Твои брови на взлет, / Люблю / Твои глаза, похожие на облака…». Лирическое «Я» привлекает для обращения к мужчине «воздушные» эпитеты, отказывается видеть в нем земные черты. Любовь в поэзии ранней Т. Черновой – часто романтическое парение, витание в облаках, «танцы со звездами». На земле любовное чувство обречено на грустный финал. В стихотворении «Уй но нунал» («День и ночь») [Там же, с. 12-13] любимый мужчина сравнивается с ослепляющим солнцем. Перечисление в рамках текста времен года и временных отрезков дня (зима, лето, весна, осень, ночь, день, утро, вечер), по-видимому, указывает на глобальность любовных переживаний лирической героини: она любит, ждет его всегда. 

Образ любимого (или упоминание о нем) неизменно присутствует в стихах о любви земной – чаще фатальной, предполагающей разлуку. «Я» стремится забыть, вычеркнуть из памяти еще недавно дорогие черты лица, однако забывание оказывается невозможным: «Мон тонэ вунэтü. / Вунэтü, вунэтü, вунэтü. / Тулыс возь кадь вожпыр / Дэремдэ вунэтü. / Чылкыт ин кадь чагыр / Синъёстэ вунэтü. / Сэзь öрӟи кадь сямдэ / Адӟонтэм вунэтü…» [Там же, с. 35] – «Я тебя забыла. / Забыла, забыла, забыла. / Как весенний луг, зеленое / Одеяние твое забыла. / Как чистое небо, голубые / Глаза твои забыла я. / Как у смелого орла, повадки твои / Безвозвратно забыла…». Весенний луг, голубое небо, птица-орел – сравнительные характеристики мужчины. Его образ живет в сердце, терзает душу, не отпускает. Ради любимого лирическое «Я» готово на превращения – если нужно ему, она будет росой, месяцем, солнцем: «Кулэ-а, / Пöрмо ворекъясь лысвулы? – / Кулэ-а, / Пöрмо юг ӝужась толэзьлы? / Кулэ-а, / Пöрмо мальдытüсь шундылы?» [Там же, с. 23] – «Если нужно, / Превращусь в сверкающую росинку. / Если нужно, / Превращусь в восходящий месяц. / Если нужно, / Превращусь в ослепляющее солнце». Иная грань любви открывается, когда он уходит, когда между мужчиной и женщиной – пропасти полей, лесов, рек, как в стихотворении «Тон кошкид, мон кыли…» («Ты ушел, я осталась…»): «Нош асьме вискын / Туж уно иськем. / Вискамы шуръёс, / Бусыос, нюлэс…» [Там же, с. 41] – «А между нами / Очень много верст. / Между нами реки, / Поля, лес…». Любовь и одиночество, ключевые сценарно-поэтические состояния удмуртской женской лирики, диктуют определенные «образные условия»: необходим образ-абсолют, образ-вселенная. В стихотворении «Ой, мусое, мон мар лэсьтü?» («Ой, милый, что я наделала?») искомым образным решением оказывается море: «Ой, мусое, мон мар лэсьтü? / Мынам азям пилем усиз. / Усиз но – куалак пилиськиз. / Бадӟым зарезь кылдüз котыр, / Мон потыны отысь öй выр. / Зарезь пыдсы кадь мон выйи, / Дунне вылэ огнам кыли…» [Там же, с. 31] – «Ой, мой милый, что я наделала? / Передо мной облако упало. / Упало и – вдребезги разбилось. / Огромное море образовалось повсюду, / Я оттуда выйти не стремилась. / На дне моря как будто я оказалась, / Осталась одна в этом мире…». Природа помогает героине пережить разлуку, она на стороне оставленной женщины: «Тон кошкид, мон кыли. / Монэн ӵош – бусыос, шур, нюлэс. / Монэн ӵош – сüзьыл сад, чырс палэзь…» [Там же, с. 41] – «Ты ушел, я осталась. / Вместе со мной – поля, река, лес. / Вместе со мной – осенний сад, кислая рябина…».   

Образным индикатором настроения лирического «Я» нередко являются цветы. Люди расстаются, цветы сохнут, вянут, замерзают. Данный образ занимает центральное место в произведении «Шедьтэ сяськадэс» («Отыщите ваш цветок») [Там же, с. 18]. Цветок преподносится как символическое воплощение любви. Каждый человек должен отыскать свой цветок, имя ему – Любовь. Образы цветов встречаются в сказочных стихотворных хронотопах. В тексте «Выжыкыл дуннее» («Мой сказочный мир») [Там же, с. 22] цветок представляется пространственным, визуальным стержнем, объектом любования на расстоянии. Лирическое «Я» пытается дотянуться до цветка, однако это напрасно. Он остается недосягаемым, неприступным, неподчиняющимся человеческим желаниям. Цветы, по всей вероятности, в гендерно-поэтическом контексте Т. Черновой символизируют архетипическую женскую мечту о вечной чистой любви. 

В книге «Тыныд тодмотэм кырӟанэ» совсем мало используются наиболее востребованные удмуртской поэзией образы и темы – деревья и времена года. Удмуртский поэт исправит это несоответствие традиции в последующих книгах. В начале же авторского пути «галерея» деревьев представлена березой, что родом из детства, которая напоминает о Родине, доме, возвращает прожитые годы, вызывает у лирической героини сестринские чувства. Береза в стихотворении «Пинал кызьпу» («Молодая береза») [Там же, с. 13], следует заметить, – образ изобразительно отвлеченный, не получающий развернутого описания. Поэт рассказывает, а не рисует, не обращается к живописным возможностям поэтического слова. Мотив возвращения домой (в настоящее-прошлое, сложное психовизуальное измерение творчества Т. Черновой) в тексте «Чагыр тол сюрес» («Голубая зимняя дорога») коррелирует с зимним пейзажем. Дорога в родную деревню вводит субъекта в особый зрительный режим. Его сознание сфокусировано на сравнении, сопоставлении, ему важно и интересно всё – и ослепляющий свет фар, и голубизна зимней дороги, и встреченные на пути деревья, связывающие лирическое «Я» с прошлым. Зима на время меняется местами с летом, а взрослое-настоящее – с давно ушедшим детством: «Луисько кадь гуртам. / Мон выльысь дас арес. / Тол сюрес дуръёсысь / Адӟисько узыез… / Лымыё нюк дурысь – / Горд палэзь ӟускиез…» [Там же, с. 14] – «Как будто я дома. / Мне снова десять лет. / Вдоль зимней дороги / Вижу землянику… / В заснеженном овраге – / Кисть красной рябины».

Вторая стихотворная книга Т. Черновой «Та шундыё дуннеямы» [2] («В этом солнечном мире») включает в себя немалое количество текстов, в центре которых – природно-пейзажные образы, мотивы. В сборнике представлены и удмуртские хронотопы, и экзотические ландшафты. Т. Чернова как и прежде в художественном «орнаментировании» чувств, эмоций женщины-персонажа, в портретировании мужского «Ты» регулярно обращается к природной символике. В сборнике «Та шундыё дуннеямы» центральное место занимает природа удмуртского края, близкая и прекрасно знакомая автору. 

Предваряя рассмотрение группы природно-пейзажных текстов, остановимся на произведении с любопытным, несколько неуклюжим заглавным утверждением «Кылбурчиос лэсьто куазез» («Поэты делают погоду»). В стихотворении, развивая сентенцию заглавия, поэт привлекает широкий визуалистско-описательный спектр – специальные эпитеты, предикаты, сравнения: «Кылбурчиос лэсьто куазез. / Котькытчы мед учком – возез, / Льöмпу садэз адӟиськомы, / Сяська зынэн шокаськомы. / Нош собере – зарни сüзьыл: / Вож пильыслы укша узьым, / Тылскем выллем пипу ӝуа, / Кызьпу ассэ зарнивуа. / Тöдьы пери вае толэз, / Лымы кадь зарпотэ толэзь. / Кыштыр-пуштыр усе лымы – эшшо огез ортче армы. / Липет пумын – йö зузыри. / Гужам лымы – кот зустыри / Миське, гылтэ музъем бамез… / Кылбурчиос лэсьто куазез…» [Там же, с. 36] – «Поэты делают погоду. / Куда ни посмотрим – луг, / Черемуховый сад видим. / Дышим ароматом цветов. / А потом – золотая осень: / На зеленый бархат похожа озимь, / Словно костер, осина горит, / Береза себя золотит. / Белый вихрь приносит зиму, / Словно снег, бледнеет месяц. / Пушистыми хлопьями падает снег – еще один год проходит. / На краю крыши – сосулька. / Бесцветный снег – мокрая тряпка – / Моет грязное лицо земли… / Поэты делают погоду». Стоит задуматься о смыслах-функциях данного стихотворения. Интересно, ради чего оно было написано? Какие интенции в приведенных строках стремился эксплицировать поэт? Во имя каких целей автор намеренно демонстрирует собственную технику владения выразительными средствами? Возможно, что Т. Чернова иронизирует над удмуртской художественной традицией, безмерно и однообразно воспевающей природу и пародирует отдельные идиостили. Быть может, за кажущейся иронией скрываются инфантильность авторского сознания, его желание проявить свою сильную позицию в обозначенном срезе поэтической этнокультуры? 

Родной край у Татьяны Черновой начинается с родного дома. Дом – фундамент картины мира удмуртского поэта. Дома, на своей территории «Я»-субъект ощущает особую приближенность к природной среде, улавливает, предчувствует ее сезонные перемены, настроения.. Огни родного дома загораются в серии стихотворений. Они и близкие, и далекие одновременно. Возвращение домой перестает быть обыденным делом, оно переходит в ранг экзистенциальных процессов, состояний, происходит смещение темпоральностей. Субъект выпадает из момента настоящего, как бы зависая между прошлым и будущим. Природа часто выступает в качестве признака своего пространства, дорога домой – это всегда общение с природой. В родном краю проживается жизнь, и ее «повседневности» не могут не отразиться в стихотворениях. 

Одна из таких поэтически востребованных повседневностей, циклических констант – времена года, которым Т. Чернова во втором сборнике уделяет большое внимание. У поэта нет излюбленного сезона – поэтизируются все четыре. Лето – время ключевого события в удмуртском жизненном календаре – сенокоса, о котором написано стихотворение «Турнан дыр» («Сенокос») [Там же, с. 17]. В основе текста – четко выраженная описательная архитектоника, в целом отвечающая художественной задаче – представить читателю многообразие красок и звуков важного аграрного ритуала. В лугах, на сенокосе человек несколько иначе воспринимает окружающий мир, флору и фауну родной земли. Он чувствует себя частью этой «природной радуги», видит то, что обычно недоступно человеческому вниманию. Лето для Черновой – эквивалент жизни. В основе летоисчисления автора – «маленькая летняя жизнь». В произведении «Егит кырӟан» («Молодая песня») [Там же, с. 30-31] рефреном становится строка «ай азьпалан быдэс гужем» – «а впереди еще целое лето». В ранних стихах поэтессы много не только прошлого, но и будущего. Лето в книге «Та шундыё дуннеямы» отличается определенным динамизмом изображения, его настроения, энергетику, веселый нрав, сумбурность, яркость передают глаголы. При этом Т. Чернова не стремится наполнить живописностью свой поэтический континуум. В произведении «Öй вал ӟечкыз» («Не было хорошо») [Там же, с. 32] прошедшее лето не устраивает лирического героя – оно было слишком жарким, сухим, не оправдало ожиданий. Мотив недовольства конкретным временем года встречается, к слову, в творчестве Л. Кутяновой. 

«Летние произведения» Татьяны Черновой немыслимы без дождя, грозы. Дождливое лето сюжетно связано с расставанием, потерей любви. В стихотворении «Зоро гужем» («Дождливое лето») [Там же, с. 50] лирическое «Я» делится своим одиночеством с дождем. Простой дождь в восприятии покинутой женщины оказывается тропическим ливнем, затапливающим Землю. Природа отвечает на действия, поступки любимого мужчины. Он уходит – гаснет солнце, голубое небо закрывается пепельным дымом. Очевидно, что для лирической героини взаимная любовь имеет космическое значение. В стихотворении «Чилекъяз» («Сверкало») [Там же, с. 57] гроза снова прочитывается как символ, сопровождающий любовные муки. Молния, гром, стена дождя словно увеличивают расстояние между мужчиной и женщиной, сводят на нет их возможное воссоединение. В тексте «Чилекъяз» («Сверкала молния») затрагивается тема любовного треугольника, знаковая для удмуртской женской лирики. Возлюбленный не просто уходит, он уходит к другой. И это обстоятельство для героини еще более мучительно. Природа в этом случае не остается безучастной, она на стороне одиночества, боли, грусти. Ночная гроза открывает глаза на произошедшее и уносит с собой женские иллюзии и надежды. Следует заметить, что дождь во второй книге Т. Черновой фигурирует и в «светлых» стихах. В тексте «Зоре» («Идет дождь») [Там же, с. 51] дождь преображает природу, очищает день от сомнений и страхов, дарит веру в скорое обретение любви. Одно из характерных летних стихотворений Т. Черновой – «Гужеме мынам» («Лето мое»): «Гужеме мынам, / Бусьтыр буёлъёстэ / Кузьмаськод мыным, / Шырыт анай мактал. / Котькуд ӵук зарни шунды пиштэ, / Вуюись тус воректэ нунал… / Гужеме мынам, / Вордскем шаерелэн / Кöкыез тон – / Мон отысь крезьчи…» [Там же, с. 29–30] – «Лето мое, / Твои пестрые краски / Ты даришь мне, / Как щедрая мать. / Каждое утро золотое солнце светит, / Радугой сверкает день… / Лето мое, Родного края моего / Ты колыбель – / Я гусляр в тех краях…». Лето – адресат восторженного обращения лирического «Я», с летом связаны личное счастье, полнота жизни, творческое самовыражение.

«Осенние тексты» в удмуртской поэзии обычно наиболее «панорамны», живописны, созерцательны, пронизаны яркими красками. Татьяна Чернова в рамках данного сезонно-природного измерения продолжает быть поэтом-рассказчиком, повествователем. Порой возникает исследовательское ощущение, что времена года нужны ей для поддержания «творческой формы», для художественного прикрытия некоторой временной беспомощности, потерянности в мыслях, сюжетах, символах. Т. Чернова в своих сезонных произведениях нередко теряет нить оригинального поэтического восприятия природы, «отдаваясь» поверхностным коннотациям образов или уходя в подробные бытовые переживания. Стихотворение «Зарни вакыт» («Золотое время») [Там же, с. 64], вероятно, относится к этой категории – проходных, средних стихов, в которых нет гипнотического импульса, драматического нерва. Согласно сюжету, золотое время осени проецируется на женский возраст, на самооценку женского «Я». Молодость прошла, но еще немало лет впереди, впереди – новая любовь. Солнце, дождь, сбор «дачного» урожая, поход за грибами – спутники стихотворно представленной осени: всё это обыденно, повседневно, лишено тайно-важных знаков судьбы. Осень в ряде стихотворений предстает как своеобразная арена противостояния лета и зимы. Автор, предвкушая то ли снежное спокойствие, то ли приятные зимние хлопоты, не замечает осенней красоты. Несколько иначе переживается осень в стихотворном тексте «Шулдыр öй вал туэ сüзьыл» («Радостной не была в этом году осень») [Там же, с. 39] – разочарованность осенью выражается при помощи колористических маркеров, образных сравнений. Глубинная внутренняя печаль, усталость препятствуют радости любования. Осенний пейзаж видится субъекту в унылых тонах, повсюду – дождь и туман. 

Стихотворения о весне в сборнике «Та шундыё дуннеямы», пожалуй, – самые представительные в количественном аспекте. В заглавии этой группы текстов часто задействованы субстантивы, сигнализирующие о эмоциональности, восторженности, возвышенности весеннего мировосприятия лирической героини. Весна в системе художественного изображения неразрывно связана с природно-пейзажным кодом. Подобно зиме, весна предвкушается, «угадывается» на определенном временном расстоянии. В стихотворении «Тулыс шумпотон» («Весенняя радость») изначально поэтически обыгрывается не наступление весны (глаголы в отрицательной форме), разворачивается зимний хронотоп. Однако «ожидательное» настроение словно отменяет еще зимнюю реальность: «Ненег вож бычыос / Эркын шокчем муысь уг на мычиськыло. / Пуштрес ӵуж пучыос / Сайкам вайёс вылын уг на ӟечырало. / Музъем вылэз уин / Кезьыт йö дуретэн шобыртылэ на кын. / Бинем вож куарпиос / Чыс-чыс ческыт уммен кöло на кöкыын. / Нош мон борды вазен / Йöтскиз ни тулыслэн киыз. / Йырсиосам но шедьыло солэн чиньыосыз…» [Там же, с. 62] – «Нежные зеленые ростки / Еще не выглядывают из свободно вздохнувшей земли. / Пушистые желтые почки (вербы) / На проснувшихся ветках еще не качаются. / Поверхность земли ночью / Холодными ледяными оковами покрывает мороз. / Свернутые зеленые листочки / Еще спят сладким сном в колыбели. / А меня раньше / Коснулась весны рука. / В моих волосах ее пальцы…». Весна в поэтическом мире Татьяны Черновой – время встреч. О любовно-взаимном счастье «Я» и «Ты» в объятиях весны написано стихотворение «Нош вуиз тулыс куазь» («Снова пришла весна) [Там же, с. 63]. Текст во многом декларативен, авторское сознание увлечено не «прорисовыванием» весеннего пейзажа, как можно было бы предположить, а занято любованием, сторонним созерцанием идиллических отношений мужчины и женщины. Весна на границах лета приносит счастливые встречи, природный макрокосм управляет человеческими чувствами, визуальное начало в авторском восприятии весны доминирует: «Майлэн пумыз. / Италмаслэн сяськаяськон дырыз. / Вож-вож тылын воринъяське узьым. / Синмез гочатыса пиштэ кызын / Узы кадь ик ческыт кызаузы… / Тон дуннее лыктüд таӵе дыре…» [Там же, с. 41] – «Конец мая. / Время цветения италмаса. / Зеленым-зеленым рябится озимь. / Дразня глаз, светит мне, / Как земляника, вкусная северюха… / Ты родился в это время…». В произведении «Тулыс мылкыд» («Весеннее настроение») [Там же, с. 36] весна – источник жизненной энергии, время внешне-природных и внутренне-психологических обновлений, будущее на «экзистенциальных весах» лирической героини перевешивает прошлое и настоящее. Примечательно, что текст начинается с описательного пассажа, переходящего в серию риторических вопросов и утверждений. 

Зимние мотивы довольно редки в рассматриваемой книге. Зима в творческой концепции Т. Черновой не имеет ярко выраженной индивидуальной семантики, как, к слову, в поэзии М. Федотова и Л. Кутяновой. Зимние сюжеты сборника чаще привязаны к новогодним радостям, ощущению волшебства новогодней ночи. В это загадочно-мечтательное время природа «соткана» из солнца, снега, звезд, хвои: «Выль аре, кизилиё уе / Вань шунды сиос люкаськиллям. / Дуннелэн турлы-пöртэм буез / Вож лысъёс вылын пиштэ, чиля…» [Там же, с. 34] – «В новый год, звездной ночью / Все солнечные лучи собрались. / Мира самые разные цвета / На зеленой хвое светят, блещут…». Обращает на себя внимание, что Т. Чернова в зимних и иных сезонных стихотворениях почти не обращается к мифологическим сюжетам, которыми богата удмуртская культура. Этому факту есть объяснение: в рамках соцреалистического метода с его интернационалистскими приоритетами этнопоэтическое усложнение художественного текста не поощрялось. 

Времена года в книге Татьяны Черновой выступают не только как отдельные мотивы, но и образуют пары. Особенно, если речь идет о важных для автора сопоставлениях, смысловых корреспонденциях. В стихотворении «Мар кулэ на?» («Что еще нужно?) зима, лето, осень, весна сопряжены с несоответствующими взятому сезону обыкновениями природы. Тем самым передаются несвоевременность, некоторая нелепость, терзающая противоречивость человеческих желаний, препятствующая гармонии, счастью: «Толалтэ ке – улэп сяськаос, / Пöсь гужем ке – Юзмыт юг лымы, / Бер сüзьыл ке – ненег пушъетъёс, / Вазь тулыс ке – ческыт емышъёс… / Мар кулэ на асьме улонын?» [Там же, с. 45] – «Зимой если – живые цветы, / Жарким летом если – холодный белый снег, / Поздней осенью если – нежные побеги, / Ранней весной если – вкусные фрукты… / Что еще надо нам в жизни?». В тексте «Ӧм дунъялэ» («Не оценили») [Там же, с. 55] лето и осень выступают в ансамбле, становятся свидетелями краха любовной истории.

Выше были приведены сюжеты о природном фоне любовных переживаний (любовь-дождь). В целом, этот тематико-образный спектр в сборнике «Та шундыё дуннеямы» представлен достаточно широко. Натуралистические символы востребованы в поэтизации любовных отношений «Я» и «Ты». Особый поэтический статус у начала love story, зарождения большого чувства: «Пилем сьöрысь шунды потüз, / Музъем вылэ пырыоссэ ыстüз, / Лысвуосыз тылэн ӝуатыса, / Сяськаослэсь бамзэс усьтылыса. / Мынам но улонэ озьы улӟиз, / Куке тон шунды кадь ик пальпотüд шорам…» [Там же, с. 44] – «Из-за тучи солнце вышло, / На землю частички свои послало, / Росы огнем зажигая, / Бутоны цветов раскрывая. / И моя жизнь так зажглась, / Когда ты, как солнце, улыбнулся мне…»; «Шумпотон кузьмасе тон мынам, / Мар тылси ӝуатüд улонам? / Инвожо кадь яркыт буёло / Нуналъёс кысытэк ӝуало…» [Там же, с. 46] – «Дарящий радость ты мой, / Что за свет ты зажег в моей жизни? / Как яркий цвет смолевки, / Дни мои, не гаснув, горят…». Любовь – экзистенциальная матрица лирического сознания Т. Черновой. Неудачи в любви, обретенное в боях за мужчину одиночество, страх середины жизни, социально-бытовая неустроенность, как универсальные, так и глубоко индивидуальные переживания женщины привносят в произведения знаковое философское усложнение, психологически интенсифицируют семантику образов: «Дыр вуэ – тöлзе тöдьы сяська, / Шуныт зор но со дыре шергес васька. / Тöл шорын йöно модос но чигиське, / Собере со кинлы ке шат адӟиське?» [Там же, с. 78] – «Приходит время – облетает белый цветок, / Теплый дождь в это время реже льет. / На ветру и крепкий стебель ломается, / После этого разве он кому-то будет интересен?». В стихотворении «Кин вал мон?» («Кем была я?») [Там же, с. 61] ключевым творческим стимулом является самопознание. Женщина, оставленная мужчиной, «оправдывает» его непонимание, уход своим внутренним стихийно-загадочным нравом, унаследованным непосредственно от природы. Женский взгляд на себя обычно строг.  Недовольство часто сфокусировано на параметрах внешности. В произведении «Уйвӧтын» («Во сне») [Там, же, с. 77], напротив, в зеркале сна – почти идеальное отражение, подчеркивающее в буквальном смысле природную красоту женщины.

Нельзя оставить за пределами исследования и другую, по-видимому, продиктованную соцреалистическим методом, сторону самоотождествления. В тексте «Мон – шапык» («Я – капля») лирическая героиня ассоциирует себя с каплей народного океана, уверенно выявляет в себе глобальное природно-социальное начало: «Мон – калыклэн ог люкетэз. / Океанысь огез шапык. / Ас кöкыяз ветта, / Веша монэ калык. / Пöсь шундылэн тылсиосыз / Мынам сюлмам люкаськемын. / Шур вуослэн но кужымзы / Ёзвиостüм öръяськемын…» [Там же, с. 10] – «Я – народа частичка. / Капелька океана. / В своей люльке качает, / Ласкает меня народ. / Жаркого солнца лучи / В моем сердце собраны. / И речных вод мощь / В моем теле струится…». Подобная лирическая репрезентация показательна для «ранней» Т. Черновой, желающей творчески представить «Я» в контексте коллективистского духа времени.

Книга «Та шундыё дуннеямы» завершается серией стихов, затрагивающих фундаментальную эколого-этическую проблематику: поэта беспокоят мировоззренческая деградация человека, разрыв гармоничных отношений человеческой цивилизации с миром природы. Авторское сознание предчувствует возможность экологического апокалипсиса. Стихотворение «Шундыен шунтэм шаер вадьсын» («Над согретым солнцем краем») [Там же, с. 96] изобилует символическими образами, семантические посылы которых отчасти идут в разрез с прежними социалистическими ощущениями Т. Черновой. Современность воспринимается иначе, в более сложном, драматическом ключе. Меняется «риторика эпохи», «катапульта» нового времени выбрасывает гражданина, поэта из советской экзистенции восторженных ожиданий, утопических прогнозов, гордости за свою страну: впереди – неопределенность, неясные сюжеты бытия. В поэзии, образном словаре Т. Черновой 1980-х «повороты» истории, социальная обеспокоенность, урбанистическая подавленность удмуртского этнофора в той или иной степени эксплицитности находят поэтическое воплощение в природных и техногенно-индустриальных символах. Возможное уничтожение живой природы, человеческого универсума в тексте «Улон» («Жизнь») [Там же, с. 97] автор связывает с внезапной атомной катастрофой. Интересно, насколько данное произведение обусловлено ядерным взрывом на Чернобыльской АЭС, случившимся несколько ранее выхода книги. Или это интуитивный импульс, совпавший с действительностью, с текстом реальных событий?

Природно-пейзажный код в поэзии Т. Черновой представляется художественно стержневым, фронтальным. Автор, особенно во второй своей книге, поддерживает связь с удмуртской поэтической традицией, предпочитая идти проторенной дорогой, опираться на известную семантику образов. Символика природы – универсальное средство выразить свои лирические замыслы и переживания, им пользуются многие писатели. Татьяна Чернова с помощью природных ассоциаций временами пытается скрыть «натянутые» области текста, в которых требовательный читатель не отыщет страстности слова, тонкости смысла. Природа в художественном мире Т. Черновой выступает в привычных мотивно-тематических контекстах – ностальгия по детству, юности, тоска по родному краю, женское одиночество, примирение с расставанием, «мечтательные» портреты любимого, радость ожидания, весенние надежды. Важным творческо-интенциональным поворотом в поэзии Татьяны Черновой становятся обращение к экологическо-урбанистической проблематике, актуализация эсхатологических мотивов. Вместе с тем природно-пейзажные ситуации, обширный символико-образный язык природы редко развиваются по изобразительной вертикали, не превращаются в экфрастические центры произведения, в убедительные путешествия в то или иное место-время-чувство-мысль. Очевидно, что описательно-визуальная сторона поэтики Т. Черновой все же не является доминантной.

Список литературы

  1. Владыкин В.Е. Религиозно-мифологическая картина мира удмуртов. — Ижевск: «Удмуртия» 1994.  384 с.
  2. Довлатов С. Уроки чтения. Филологическая проза. — СПб.: Издательская группа «Азбука-классика», 2010. 384 с.
  3. Чернова Т. Та шундыё дуннеямы. Кылбуръёс. — Устинов: Удмуртия, 1986. 104 с.
  4. Чернова Т. Тыныд тодмотэм кырзанэ. Кылбуръёс. — Ижевск: Удмуртия, 1980. 48 с.