Денис Осокин. Ангелы и революция. Вятка 1923
Рассказы

Денис Осокин. Ангелы и революция. Вятка 1923

248 {num}

Рассказы

Пеларгония

Пеларгония — это герань, но первое слово куда красивее. Скажите медленно — пеларгония, — и вам совсем по-другому представятся русские города.

У собаки крылья

Мы шли по мосту и оживленно гадали — какие крылья могли бы быть у той или иной собаки:
у немецкой овчарки крылья, как у орла,
у таксы крылья маленькие, она ими часто машет, как утка (такса — утка среди собак),
пудель при полете помогает себе ушами, по бокам у него еще одна пара крыльев — они такие же дурацкие и всклоченные,
у фокстерьера крылья жука, и при полете он единственный не лает, а издает специфическое жужжание,
у мопса крылья — дамские вееры,
у пойнтера эластичные элегантные эллипсы,
у болонок — розовый язычок и глаз не видно, крылья болонок — два аккуратных сочня с творогом,
борзые летают — девушки сходят с ума, и крылья у борзых, как у архангелов на полотнах итальянских возрожденцев,
лайки и шпицы имеют невидимые крылья — слишком долго жили они среди колдунов,
нетрудно представить, как может летать бульдог — отчаянно машет едва заметными кругляшами и все норовит оттолкнуться от какой-нибудь другой летящей рядом собаки, собаки не ворчат, они любят бульдога — мы решили, что бульдогу надо бы пропеллер,
а спаниель переворачивается в воздухе с живота на спину, он сам себе пропеллер, и крылья ему не нужны.
Мост был длинный, прогревшийся за день, и собаки с нашими крыльями летали над ним.

Сцены с окунем

Этого глупого окуня мы ругали на чем свет стоит, когда уже дома, в раковине на кухне, ему вздумалось прийти в себя и устроить бешеную пляску, так перепугавшую хозяйку. Все мы явились незамедлительно, едва заслышав хозяйкины крики.

Мы, рыбаки, с изумлением смотрели на ожившего окуня, бьющегося в куче мертвой рыбы, и говорили о том, как он два часа пролежал под лодочной скамейкой и затем, помещенный в грязный пакет на самое дно рюкзака, в течение часа несся домой. Хозяйка кричала, что тем не менее окунь не дает себя почистить и уже проткнул ей палец. Маленькая Валентина кричала еще громче: бедная рыбка, отдайте ее мне!

Мы, разбуженные по милости окуня, глядели невесело и думали о том, что этот окунь размером со среднее полено — вне сомнения, гордость нашего улова. К черту размеры — в десять утра не так-то просто заснуть, даже если вы только что из лодки и совсем не спали накануне.

Следующая сцена. Мы не спим — мы мечемся по двору, мы таскаем воду ведрами и наполняем ею единственную в доме ванну, в которой обычно моемся, а Валя кричит в окно: скорее, скорее! Окунь живет в ванне — сутки, вторые, третьи, пятые, чешуя его светлеет, полосы горят, он получает имя Денис в честь того, кто его поймал, ему таскают червей с огорода, а к концу недели дедушка объявляет, что насыпет окуню купорос, так как он, дедушка, хотел бы когда-нибудь помыться, что окунь загостился, словом — жарьте или несите обратно в реку.
Ведро с окунем тащу я, Валентина шагает рядом и говорит: «Прощай, Денисик», до реки неблизко, но мы не торопимся.

Большая субботняя любовь

В субботу, куда бы нас ни звали, и какая бы погода ни стояла на дворе, мы с Аней знаем — сегодня должна состояться наша большая субботняя любовь. Что это такое? — это пять часов на простыни посреди пустого дома и выходного дня. Ай, какие там пять часов! — ведь мы не англичане, чтобы знать об этом.
Мы много работаем, и жизнь наша — долгие холодные дни, но едва успев пожениться, мы твердо решили — большая субботняя любовь станет нашей семейной традицией номер один. Все всегда грустно наполовину, и зима здесь не станет мягче — упаси бог! — мы этого не хотим. Мы только говорим друзьям — в субботу к нам не приходите, — ведь они не знают, когда может начаться и закончиться наша большая субботняя любовь.

Нелли

Милая, она не носит больше очки после этого случая. Они осыпались, как труха, на трамвайную ступеньку. Известно, что трамвай без лошади движется дьявольской силою, а Нелли зашла в него не перекрестившись.
Билетик у Нелли был, на углу Евангелистов она хотела выйти, «два пирожных у кондитера, непременно два, а не одно», — думала Нелли, ставя ногу на ступеньку, как вдруг раздался оглушительный медвежий рык в миллиметре от ее уха: «Мамзеля, кажи билет». Дальше было так — с колокольным звоном в ушах Нелли увидела дьявола в форме трамвайного водителя. Он стоял вплотную к Нелли и рукой закрывал проход, у него не было зуба, лоб был сожжен и шелушился, а глаз был один и, кажется, посреди того сожженного лба. Дьявол глумливо улыбался. А-а, билету пожадничала! — засвистели со всех сторон его прислужники. И в эту минуту очки на Нелли лопнули раз и навсегда — дьявол расплылся, стекла осыпались, и оправа, соскочив с носика, упала вслед за ними. Нелли, видимо, все-таки показала дьяволу билет, потому что скоро стояла на улице, забыв про кондитера, без очков, и не могла сдвинуться с места, потому что трамвай без лошади ходит дьявольской силою, и надо перекреститься, а лучше плюнуть на рельс и сказать «сгинь», а еще завелся ероплан и того гляди упадет на голову, а еще по городу ходит черный перепел и ворует детей.

Хлебный пролетариат

Из всего пролетариата самый лучший — хлебный. Это люди, обсыпанные мукой и пахнущие самой счастливой истиной, исходящей из земли. У них не такая уж сладкая жизнь, как сладки могут быть их щеки и руки, но, согласитесь, хлебный завод лучше чугунолитейного или угольной шахты. Конечно, эксплуатации человека человеком хватает везде, глаза у наших белых тружеников часто как у обманутых детей. Но поэтому и порыв, и особенное упрямство человека, умеющего делать вкусный калач, и в революционном строю хлебный пролетариат — самая душистая колонна.