Джоанна. Елена Девятова
Рассказы

Джоанна. Елена Девятова

609 {num}

Рассказ

Летний отпуск я обычно проводил у своей двоюродной тётушки на Алтае. Её дом стоял в горах. Из окон были видны снежные вершины – белки, как их здесь называли. Аил во дворе служил летней кухней, тётушка позволяла мне здесь ночевать. Его поставили в доме мужа ко дню их свадьбы: в алтайских деревнях по числу аилов во дворе легко узнать, сколько в доме сыновей. Тётушка жила одна, её муж ушёл в землю, к Эрлику, как говорила она. Тётушку звали Торкочачак, что значит Шёлковая Кисточка.

 Свёкор Торкочачак был шаманом, его шаманское одеяние и бубен хранились в деревянных ящиках на чердаке. Помню, когда я был маленьким, я любил ловить бабочек, и как-то одна залетела в аил. Я вбежал в распахнутую дверь, нырнул под занавеску и как вкопанный остановился у порога – в полумраке, окутанный костровой дымкой, звенел в бубен дедушка. Его баранья шуба раскачивалась с каждым взмахом руки, ленточки вились перед глазами, бренчали на поясе металлические подвески. Голова его под тяжестью шапки клонилась назад. Шапка была на рысьем меху, её макушку венчали сероватые перья филина. Горностаевые шкурки от тяжёлых шагов плясали как живые. Дедушка вдруг заревел страшным горловым голосом. Я громко закричал и выбежал во двор. Забился дома под кровать и сидел там, пока не пришёл дедушка в обычной своей одежде и не вывел меня во двор. Он вложил в мою руку конко – маленький колокольчик для богослужений, и я заиграл. Привлечённый его переливами, на ограду нашего аила сел крупный орлан. Он уставился одним глазом на меня и смотрел так долго, пока конко не замер в моей руке. Тогда он с громким шорохом взмахнул крыльями и, тяжело опираясь на воздух, поднялся в небо.

Ещё у дедушки был свисток из кабаньего зуба, но он его всегда держал при себе, через него дедушка разговаривал с душами умерших. Где-то в сундуках он прятал кандан – дудочку, мне нельзя было даже краем глаза взглянуть на него, и до сих пор я ничего о нём не знаю, кроме того, что, по преданию, он был вырезан из бедренной кости девственницы.

Торкочачак рассказывала про свёкра, что учился он в тувинском монастыре, у ламы. И когда умер, по тувинским обычаям его тело обернули в войлок и отвезли на конях в горную тайгу, где уложили на крону лиственницы. Следуя описаниям Торкочачак, я всё пытался отыскать эту лиственницу, но она убегала от меня, как от нечистого.

В один из своих приездов, не найдя тётушку во дворе, я зашёл в дом. В боковой комнатушке сидела, склонившись над книгой, светловолосая девушка с деревянной диадемой в волосах. Услышав шаги, она подняла голову:

– Добрый день! – речь выдавала её английское происхождение.

– Добрый, а где же Торкочачак?

– Она поднялась в тайгу – за травами. Да вы проходите. Джоанна… А вы, наверное, племянник?
Она легко вышла из-за стола – и комната наполнилась музыкой. Синее атласное платье, мягко повторяющее очертания её тела, было играющим. Я узнал на нём те маленькие колокольчики конко, которыми забавлялся в детстве. На поясе слегка постукивали бусы из раковин каури.

На столе рядом с книгой лежала высокая, как корона, шапка – такие шьются не один год. Прилаженные друг к другу лисьи лапки хорохорились от тесноты, по низу их сковывала беличья опушка. Тулья была из чёрного богатого бархата, а с макушки её свисала кисть жёлтых и зелёных шёлковых кручёных ниток – у Торкочачак была такая же, она говорила, что нити – это дорога к небу. Я заглянул в раскрытую книгу – это были алтайские загадки. Неслышно ступая по полу чешками из бараньей кожи, Джоанна принесла с кухни тарелку талкана – ячменя, поджаренного до коричнево-золотистого цвета, и пиалу с молоком.

Она пригласила к столу и начала рассказывать.

Джоанна приехала на Алтай пять лет назад, и всё это время жила по деревенькам у старух. Осенью она нашла Торкочачак и остановилась у неё. Помогала ей по хозяйству, а работать ездила в соседнюю деревню, в школу, где преподавала английский язык. Вечера она проводила на чердаке, разбирая пыльные дядюшкины одежды.

– Случайно, когда я ещё жила у родителей, мне попался в руки старый журнал, где я прочитала статью об алтайской принцессе. – Она заглянула в ящики стола и из кипы бумаг выудила журнал. Протянула его мне. – Она алтайка, но у неё светлые волосы и голубые глаза. Торкочачак рассказала мне, что где-то высоко в горах живёт древний алтайский род – у них тоже светлые волосы и голубые глаза. Я начала изучать обычаи алтайцев, их историю. Родителям это не очень нравилось, и они, чтобы отвлечь меня, решили подыскать мне жениха. Приходя домой с работы, я заставала за ужином нового гостя. Продолжалось это до тех пор, пока я не купила билет в Россию. Родители меня отговаривали: «Что ты будешь есть в этой России? Там же нет еды, там нет культуры! – У моего народа маленькая душа, алтайская душа вмещает миллион таких», – отвечала я и шла упаковывать вещи в чемодан. 

Пол в комнате Джоанны был устлан войлочными коврами, и, когда я входил к ней, я мог подолгу, оставаясь незамеченным, наблюдать, как она пришивала на беличью шкурку красные атласные полоски. 
Раз, зайдя к ней вечером, я с удивлением обнаружил, что вместо настольной лампы комнату освещает каменный светильник. «Искусственный свет портит зрение, – ответила она на мой удивлённый взгляд, – а жир, который я заливаю в светильник, к тому же смягчает воздух…»

Её речь за эти пять проведённых здесь лет очень изменилась, месяцы она называла по-алтайски, у неё это звучало естественно, и, если бы не акцент, можно было подумать, что она родилась на этой земле. Январь был белым месяцем. День тогда прибывал по крупице, и поэтому она говорила о нём как о времени закипания чая, и уверяла, что слышала в лесу, как медведица переворачивается в своей берлоге на другой бок, проверяя, на месте ли детёныши. Май – месяц кукушки: закуковала кукушка, небо растаяло, проснулось, и в первой майской грозе разносится по всей земле его голос. Октябрь – месяц сокращения света, когда старые люди не успевают повязать свой пояс, а день уже на исходе. И так весь год…

Она рассказывала, как в марте выходила кататься с гор на шкурах животных. И уверяла, что так она ускоряет таяние снега и приближает весну. В марте просыпаются семь слепых, живущих в земле, и я должен был непременно угадать, что это за слепые. После третьей неудачной попытки она говорила, что я не умею разгадывать загадки, и, значит, я – никудышный жених. 

Она так сжилась с бытом и поверьями алтайцев, что даже боялась ходить за водой до восхода и после заката. Мыла волосы сывороткой, а подстригала их только по весне, когда дни становились длиннее.
У неё почти не было друзей, кроме одного, но очень примечательного собеседника – деда Михея, маленького сухонького старичка, которому вся деревня на семидесятилетие собрала денег и купила фотоаппарат, и с ним он не расставался даже ночью, мечтая однажды запечатлеть Эрлика или, на худой конец, духа. По деревне ходила байка, что он фотографирует сны, а цветные карточки с ними хранит в старом валенке. Рассказывали даже, что на этом самом валенке он вылетает из дому по ночам и фотографирует звёзды. Его можно было увидеть на крыше дома, или лежащим плашмя в канаве, или висящим на электрическом столбе, непонятно как туда забравшимся. Для него ничего не стоило на полном ходу велосипеда спрыгнуть с него, кубарем покатиться по земле, схватывая самый удачный ракурс петушиного боя.

Этот чудак исполнял все её просьбы. Он ходил в горы за можжевельником, потому что каждое полнолуние Джоанна освящала дом.

В самой середине лета она позвала меня на арджан – семейный источник Торкочачак. Из теста, замешанного на воде и муке, она испекла алтайские лепёшки, приготовила две плитки зелёного чая и крынку молока, уложила всё в торбу и прикрепила её к седлу. «Ночью на моём коне ездил дух, утром на нём была пена, как после долгой скачки, – радовалась она, снимая с себя кольца и серьги и глядя на жеребца Боочи, имя которого в переводе значило «гора». Из всей поклажи мне достался казан и плоский камень размером с суповую тарелку. – Вот, посмотри, эти белые ленточки не должны быть шире пальца человеческой руки, иначе хозяин Алтая будет недоволен и сочтёт тебя более богатым, чем он сам. Я подвяжу ими ветки, склонившиеся над источником».

Мы ехали вдоль толстых пяток чёрных гор. Тысячи цветов распускались под ногами. Воздух был широким, как растянутые меха аккордеона, так что тело казалось одним большим лёгким.  
На перевале мы остановились у холма, сложенного из плоских, круглых камней. Алтайцы возводили их веками – так они благодарили хозяина Алтая за красоту гор и безопасный перевал. Само же место называлось обоо, и в слове этом жили горные ветры. Джоанна спешилась, попросила у меня камень и возложила его на холм. Она встала лицом на восток и медленно запела:

Пусть сторона обоо ваша будет,
Пусть сторона радость моя будет,
Имеющим лопатки не позволяй меня свалить,
Имеющим щёки не позволяй меня оскорбить!
С численностью жилища головы создавшая,
С численностью жилища камни создавшая,
Полный загон скота создавшая,
Грохочущие камни создавшая,
С косичками мужчин создавшая,
С хвостами коней создавшая,
С крутыми склонами, с двумя вершинами,
С лесистыми склонами, с шестью вершинами,
Пуповины наши обрезавшая,
Ресницы наши создавшая,
Эхом перекликавшиеся три вершины,
Огнями вспыхивающие десять вершин!

Клёкот источника мы услышали, ещё будучи в километре от него. Вскоре я увидел белые берега – это развевались ленточки. Непонятный шорох доносился оттуда. Валуны, из которых пробивался источник, были густо усеяны миллионами сиреневых бабочек.

Мы спешились. Она попросила меня разжечь костёр, сама же склонилась над водой, трижды зачерпнула её ладонью и трижды отпила. Когда чай был готов, она угостила им из чашки огонь, поклонилась ему три раза, затем окропила источник, и только после этого с молитвами привязала к веткам белые ленты. 

Мы почти не разговаривали, кони паслись рядом, она всё шептала молитвы, и так было до вечера. 
Перед отъездом она бросила в источник пуговицы и монетки и поклонилась ему в землю. Напоследок обмакнула в воде плитку чая – теперь он целебный, и им можно лечить.

Возвращались поздно, и было непонятно, что вокруг: туман или дыхание коней. Джоанна показала на небо: «Посмотри, созвездия Плеяд не видно. Из-за сильной жары оно опустилось на дно родника. Даже звёздам летом жарко». Она предвещала, что следующий год будет холодным, потому что он – год обезьяны, и учила меня: «Надо быть хитрым и ловким, как обезьяна. Однажды поспорили конь с коровой: кто сможет прогнать обезьяну с гор, чтобы не было холодно. Первой выпало – корове. Она топнула ногой. Обезьяна проскочила между раздвоенным копытом и ушла на небо».

«Что ты умеешь? – спрашивала она меня. – Я умею заставить луну играть на своих волосах… Где твоё счастье?.. Я счастлива, потому что живу здесь. Оставайся, – звала она, – в твоём городе нет истины». А я не знал, что сказать, смотрел на неё и понимал, что никогда не увижу мир её глазами.
    
Когда я приехал на следующее лето и надеялся увидеть Джоанну, меня встретила Торкочачак. Первые её слова были, что Джоанна ушла в горы к старым алтайцам. Сколько я ни пытался узнать о ней, Торкочачак ничего не добавила к сказанному. 

В то лето часто заглядывал дед Михей – я заказывал у него фотографии. Принося их, он любил подолгу сидеть в комнате Джоанны – он верил, что она вернётся.