Филип Рот
Мировая литература

Филип Рот

242 {num}

Филип Рот — популярный американский писатель, автор более 25 романов. Впервые опубликовал сборник повестей и рассказов «Прощай, Коламбус» в 1959 году. Был удостоен за него национальной книжной премии. Первый роман Рота «Наплевательство» вышел в 1962 году. Его книги «Случай Портного» (1969), «Профессор желания» (1977), «Заговор против Америки» (2004) и другие стали бестселлерами не только на родине писателя, но и во всем мире. Филип Рот — лауреат Пулитцеровской премии (1998), премии Франца Кафки (2001) и других престижных литературных наград. В знак признания литературных заслуг Рота власти его родного города Ньюарк назвали его именем одну из городских площадей. Филип Рот признан гением, его имя 46-е по счету в списке «Сто гениев современности».

У меня 

...было счастливое детство. Но я знал, что были люди, которые ненавидели евреев, хотя я не понимал почему. И что это были опасные люди, которые жили в основном в Европе. Я помню, что мы по радио слушали Гитлера, мне было тогда лет пять, и это было страшно. Естественно, были и американские демагоги — фашисты и антисемиты, как отец Коглин, который выступал по радио по воскресеньям, и у него была огромная аудитория. Еще Генри Форд, ярый антисемит, у которого была еженедельная газета, призывавшая разоблачать евреев, про которых он говорил, что это самая большая мировая проблема. В результате ни у одного еврея не было «форда». Я помню, что, когда через четыре года после смерти Генри Форда я выбирал свою первую машину, я купил именно «форд», потому что он мне больше всего подходил, но для меня это было непростое решение.

Мои родители

...не пытались выделяться, мои родители старались быть американской семьей и были ею. Мы ели кошерную еду, да. Но в синагоге я последний раз был на своей бар-мицве. Мое еврейство скорее культурного свойства, это мои корни, мир, из которого я вышел. Но я атеист, так что религиозная часть меня не интересует.


Я всегда

...чувствовал себя в Нью-Йорке инопланетянином. Я был городским ребенком, но с тех пор, как я вырос, я не понимаю, что делать в городе писателю. Когда все идут утром на работу, я единственный остаюсь дома. Я и собаки. Я всегда чувствовал себя чужим в этом городе, потому что я не отношусь ни к бизнесменам, ни к чиновникам. Профессия писателя только усугубляет одиночество.

Я уехал из Нью-Йорка

...в 1969 году из-за «Портного». К тому времени я стал слишком известен, меня стали узнавать на улицах, а я уже пресытился светской жизнью. И еще мне хотелось иметь большой дом, чего я не мог себе позволить в городе. Сначала я поехал в Вудсток, а через три года я нашел дом в Коннектикуте, где я и сейчас провожу много времени, даже несмотря на то, что — увы! — мои друзья Артур Миллер и Билл Стайрон, которые жили неподалеку, уже умерли. В Коннектикуте у меня много времени для работы и большой дом, а кабинет находится в отдельной пристройке.

Жить в городе

...для писателя — это совсем другое; я, конечно, работаю, но не так долго. Раньше я сдвигал все дела, не относящиеся к писательству, на одно время, быстро делал их и возвращался за письменный стол. Теперь я решаю все вопросы по мере поступления, в результате практически каждый день куда-нибудь выхожу или выезжаю, трачу свое время на такси и вижу гораздо больше людей, чем раньше. И еще мне теперь нравится выходить с кем-нибудь поужинать, и ужин может затянуться на несколько часов. А многие годы у меня не было в этом ни малейшей потребности.

Во всех моих романах

...политика играет разную роль. В «Пражской оргии» – это знакомство Цукермана с тоталитаризмом. И я понял, что такое быть писателем в той ситуации. В «Мой муж — коммунист» братья Рингвольт попадают в щупальца маккартизма. «Контржизнь» — это тоже такой роман воспитания, только на этот раз герой учится жизни в Израиле, на западном берегу реки Иордан. И жизнь там, надо сказать, не сахар. В «Людском клейме» история и политика играют менее важную роль. Я просто хотел показать, как дело Клинтон — Левински подняло волну морализаторства в Америке, в чем-то напоминающую политкорректную волну 90-х. Вообще, морализаторство и политкорректность — это болезни, от которых Америке так и не удается излечиться.

Я не представляю

...себе иной жизни, кроме жизни писателя.